Termi

брат

Ледниковый период сковал календарь.
Кроманьонец, где брат твой из Неандерталь?
Я принёс ему доски и гвозди
и берцовые чёрные кости.

Пусть пробьёт свой геном и внесёт его в гост,
узнавая на ощупь страну и погост,
где лежат его снежные дети
и жена — волоокая йети.

Дабы, выйдя из грота за белой рекой
с ледяной карамелькой за рваной щекой,
он узрел незнакомые веси
и Россию, и хохланд в еэсе.

Мы живём на руинах своих городов.
Наши юноши лепят из глины жидов.
Наши дочери — готы и панки.
Наши женщины — палки-копалки.

Далёко мы ушли от зелёных низин.
Значит, самое время хлебнуть керосин,
чтоб хватило вернуться обратно —
помянуть неразумного брата.
Termi

алло

Алло тебе, любимая, алло.
На две страницы снега намело.
И буквы над замёрзшими кустами
с воронами меняются местами.

Несу слова. А что еще нести?
Ты девочка, игрушка, травести,
озябший ангел над церковной крышей.
Мы поживём и, может быть, попишем.

Как вертится метельная праща!
Бог щурится, но снег не запреща…
Алло, родная, цигель ай люлю.
Мне кажется, что ты меня люблю.
Termi

цианид

В двух картриджах циан и киноварь,
а в третьем — недокуренный словарь
и Нобелем открытый христарадий,
и сладкие остатки хрестоматий.

В четвёртом априори темнота,
кротовины без признаков крота
и чёрная охрипшая пластинка
с бороздками подмёрзшего суглинка.

В четвёртом западает кнопка Shit,
и музыка столетие шуршит.
Крадётся за гармоникой гобой
меж первой и последней мировой.

И снова у капустницы во сне
бипланы опускаются на снег
и тянутся к пилотам анемоны
с могилы неизвестного Кадмона.

Давай с тобой отключим синий зуб —
иначе нас найдут и разгрызут.
Проткнут иглой на лопасти винила
и выльют, словно старые чернила.

И в небе засверкает цианид —
пора гасить сигнальные огни,
И Бог, очнувшись, тронет за плечо,
как будто там за миром есть ещё.
Termi

в гостях у сказки

Говорят, там не любят футбол и кунфу
И газеты не чтут повсеместно.
В марципановом замке в стеклянном шкафу
Карамельный играет оркестр.

Дамы в парке красивей натурщиц Каро,
Пикты мёд не барыжат китайцам*,
А вполне просвещённый мышиный король —
Лучший друг шоколадного зайца.

Там зимой на термометрах минус один
Соразмерно с божественным планом,
И две палочки твикс не крушит Алладин
Пёстротканным ковром-монопланом.

Если верить молве, то принцесса Мари
Равнодушна к любовным джихадам.
А зелёный укроп и иной розмарин
Не потрачен жуком-колорадом.

Говорят, там о смерти не знают вообще —
Смерть к селянам не ходит на цырлах.
И приставший к бумажной вершине ковчег
Означает прибытие цирка.

Только, знаешь, неправду они говорят.
Шкапный мир нафталинен и тесен.
И невечные ватные куклы горят,
Как в какой-нибудь, скажем, Одессе.

________________

* Позаимствовано у Льва Шевякова:

Свобода, равенство, братство.
Равенство, братство, свобода.
И нет претензий к шотландцам
У пиктов, торгующих мёдом.

Шотландцы, китайцы — какая разница...
Termi

это вам запомнится легко

В золотой рабочий томный полдень,
Сдобренный кленовым вязким жиром,
Выпивали ангелы над полем,
Открывая пробки по ранжиру.

Слепли звёзды, в поле жухли травы,
Багровели бритые затылки.
И дымил внизу колхозный трактор,
Подожжённый брошенной бутылкой.

Поминая светлую субботу,
Заедали сливами и хлебом,
И ушли обратно на работу,
Как матрас сворачивая небо.

В белоснежных робах спрятав жала,
Между звёзд прошли, как корабли.
Вот и всё. А всё-таки мне жаль их —
Птиц, не снизошедших до земли.
Termi

заячье

Андрею Чемоданову

качается постельная трава
я маленький мне вечность или два
и мамины заботливые пальцы
и маленькие пляшущие зайцы

я маленький ещё и в этом суть
я заяц заблудившийся в лесу
и надо мной как башенные краны
скрипящие дерутся великаны

я маленький и скоро я усну
зацепленный за лунную блесну
и лисий долгожданный вельзевул
нырнёт за мной в звенящую траву
Termi

красители и омыватели

судьбы китайские красители...

судьбы китайские красители
и дорогие омыватели
вот этот провод воскресительный
вот этот провод убивательный

и так от либеро до литеры
в большую жизнь под ветхим парусом
пока в танцполах небожители
собак учили вальсам штрауса

и каждый май взрывался спермою
от колыбели до дивана
и мертвецы из сорок первого
на кухне жгли фортепиано

и в тёмных парках пили олово
давясь глаголами и ятями
и лихорадкою эболовой
болели школьные приятели

и зуд от пушкина и ленина
лечился водкою и но-шпой
и смерть глядела с вожделением
на мой пиджак почти не ношенный

книга жизни

до рожденья прописанный в дом,
где уазик ржавел за окном.
где в подъезде сгущался туман
и соседка сходила с ума.

где калечили жён не со зла,
где в саду забивали козла,
где сосед запасался винцом
в «трех ступеньках» с высоким крыльцом.

где собаке, затеявшей выть,
половицы скрипели «увы»
и с работы пришедшая мать
мертвецу расстилала кровать.

я учился взрослеть без отца,
и читать книгу жизни с конца,
и дудеть в жестяную дуду:
«смерть, не бойся, я скоро приду».

под катом

давай отыщем, девочка, под катом
похожую на фаллоимитатор
ныряющую в море, словно в глотку,
любовную китайскую подлодку.

потом заценим красочные мемы,
про то, что капитаны глухо-немы,
у дедушки ни шатко и ни валко
и жизнь не очень честная давалка.

ещё добьём пегас трехстопным ямбом,
отведаем плодов айфонных яблонь,
а вечером шорьку пырнём подкову
под хливкую украинскую мову.
Termi

на лезвии

То ли блики, то ли облики,
То ли просто ранний час.
Проплывающее облако
Проплывает мимо нас.

Детвора бросает ножики
В шелестящую траву.
Поддержи меня немножечко
Этим утром на плаву.

Видишь, облако над вишнями
Разрезает апейрон,
Словно сердце у Всевышнего
Серебристое перо.

Видишь, мы на свете крошечном —
Гулливеровском вполне…
Я соврал тебе, хорошая,
Что на свете смерти нет.

Это радуга, не лестница…
Не умрём? Увы, умрём.
Хорошо с тобой на лезвии,
Остром лезвии вдвоем.
Termi

пятнадцатое марта

The ceremony is about to begin...
Jim Morrison

Пора идти, пока не накатило.
Все собрались, я спрашиваю, все?
Канай сюда, безмозглое светило:
Тут, видишь ли, поэт уходит в сеть.

Бери свой диск, облизывай свой маркер,
Бросай на снег для верности грачей.
Пиши, что тонок лёд у жизни в марте,
Да и когда он, впрочем, был прочней.

Запоминай небесные пельмени
На вогнутой поверхности воды
И рыбье незатейливое племя,
Смыкающее стройные ряды.

Отсвечивай в зрачках мобильных камер,
Подпитывай приветливый инет.
О боже, как тяжёл могильный каммент,
Пожалуй, тяжелее в мире нет.
Termi

ода стиральной машине

Льву Шевякову, другу

погуди, моя машинка,
синей лампой погори.
мне не то, чтобы паршиво,
просто не с кем говорить.

не с кем выпить тоник с джином,
расстелить мою кровать.
забирай носки и джинсы,
будем вместе тосковать.

вечно вместе, только узел
развязать бы нам её,
чтоб из памяти, занусси,
словно старое бельё!

говоришь, белья не мало?
потому и пью с утра.
то, что жизнь не отстирала,
порошком не отстира…

всё в тебе, бесаме мучо,
перемалывай, дрожи...
если воду не отключат,
вероятно, будем жить.