barrett_grig (barrett_grig) wrote,
barrett_grig
barrett_grig

Categories:

годовой отчёт

мне снился сон

Безвременье. Ни худа, ни добра.
Звезда в окне — как принято в сочельник.
Мне снился сон, в котором мёртвый брат
уходит в лес, распахивая ельник.

Над ним закат, и жёлтые огни
последних фар обкрадывают вечер,
а он идёт меж сосен, как грибник,
медвежьему Вергилию навстречу.

Совсем один — не страшно там ему? —
счета свои закрыв и обналичив,
в надежде, что открывшийся уму
своё «ау» подаст ему лесничий.

Я видел сон: мой брат почти воскрес,
сказать вернее, вовсе он не сгинул:
чудак пошёл — не лесом — через лес
и сны мои навек теперь покинул.


к земле клонились этажи…

к земле клонились этажи
высотной хаты
крылатый маленький таджик
махал лопатой

над ним архангел Гавриил
бодался с чёртом
а снег валил и победил
с разгромным счётом

горели в воздухе скрижаль
коран и тора
волхвы садились в дирижабль
восьмимоторный

а я стоял не при делах
за гаражами
в автомобильных зеркалах
не отражаясь


пилотаж

Качает московский прилив
бумажки, ботинки, окурки.
К непрочному солнцу прилип
пилот в фиолетовой куртке.

И вот уж синицы «динь-динь»,
и к чёрту умнейшую прозу.
Такие февральские дни —
причина любви и цирроза.

Купить на углу пирожок,
уставиться в небо и лопать,
покуда весенний движок
вращает блестящую лопасть.

Пока циркулярной пилой
вскрывая воздушные дали,
нетрезвый красавец пилот
не спутает в небе педали.

Пока ещё в моде такси
и воздух густеет над Трубной.
Спасибо тебе, керосин,
кипящий в изогнутых трубках!

Немного шалит поршневой
и клапан — а с этим не шутят..., —
бормочешь, шагая домой,
раскрыв за спиной парашютик.


рыбацкое

Мальчик видит свет звезды вечерней
На четвертом от роду году
Видит неподвижные качели
Что висят под деревом в саду

Слышит безнадёжные порывы
Ветра из далеких жарких стран
Видит как по небу ходят рыбы
И ныряют в чёрный океан

Видит как уверенно и мерно
Тянут свои сети облака
И теперь завидует до смерти
Взрослым загорелым рыбакам

Видит смерть пока ещё не явно
Видит в небе полную луну
Видит как серебряная яхта
Экипаж уносит в глубину

А проснувшись слышит как над лесом
Где пылает солнечный зенит
Неприметной рыболовной леской
Жизнь его тихонечко звенит


литерный

Девчонка в вагоне читает Поплавского
И лампа в вагоне дрожит
А вечер в окне бестолковый и ласковый
Немного похожий на жизнь

Наверно я тоже хотел бы такую
Чтоб книги и тихий уют
Девчонка читает а в тамбуре курят
И даже по-лёгкому пьют

И мир в этот час желтоватый и тесный
Как самый последний вагон
Девчонка читает и книжные тексты
Несутся вагону вдогон

И вся её жизнь это буки и веди
И рифм нескончаемых нить
Девчонка читает а литерный едет
И скоро пора выходить


блесна

По-весеннему кычет клошар,
Снег лежит почерневшими кучами.
А на небе сверкающий шар,
Ни любить, ни жалеть не приученный.

Золочённый пустой батискаф,
В океан уходящий обеденный,
Где по дну ковыляет тоска,
Словно шахматный конь недоеденный.

Где опять это утро, и снег,
И дорога, и школа, и госпиталь.
Где висит человек на блесне
Никудышной приманкой для Господа.


три облака

Три облака в окне — бери любое.
Щедра ко мне апрельская казна.
Из нашей недописанной любови
Всё чаще выпадает мягкий знак.
И шут бы с ним, когда б не повсеместно
Словарь погряз в системных тормозах.
Межлитерная комнатная бездна
Подводит воспалённые глаза.
И снова офранцуженная стая
Пасёт над полем тучные стада,
И тополь на Плющихе обрастает
Хореями, не ведая стыда.
И правит Word «посмертье» на «посменье»
И все слова, какое ни начни.
И вновь архангел выключить не смеет
Над мёртвым богом треснувший ночник.


ворона

А вот ещё: берёза, ветер,
Вода апрельская в траве,
Ворона дёргает за ветку,
Как будто там ответят ей.

Я объясняю: спят, наверно,
Архангел запил, извини.
Но птица дёргает за ветку,
И наверху звонок звенит.

А дальше музыка — ну как же!
Мотив простой, как «нате вам»:
Сдаётся мне, его однажды
В кино Чапаев напевал.


ода стиральной машине

Льву Шевякову, другу

погуди, моя машинка,
синей лампой погори.
мне не то, чтобы паршиво,
просто не с кем говорить.

не с кем выпить тоник с джином,
расстелить мою кровать.
принимай носки и джинсы,
будем вместе тосковать.

вечно вместе, только узел
развязать бы нам её,
чтоб из памяти, занусси,
словно старое бельё!

говоришь, белья не мало?
потому и пью с утра.
то, что жизнь не отстирала,
порошком не отстира…

всё в тебе, бесаме мучо,
перемалывай, дрожи...
если воду не отключат,
вероятно, будем жить.


пятнадцатое марта

The ceremony is about to begin...
Jim Morrison

Пора идти, пока не накатило.
Все собрались, я спрашиваю, все?
Канай сюда, безмозглое светило:
Тут, видишь ли, поэт уходит в сеть.

Бери свой диск, облизывай свой маркер,
Бросай на снег для верности грачей.
Пиши, что тонок лёд у жизни в марте,
Да и когда он, впрочем, был прочней.

Запоминай небесные пельмени
На вогнутой поверхности воды
И рыбье незатейливое племя,
Смыкающее стройные ряды.

Отсвечивай в зрачках мобильных камер,
Подпитывай приветливый инет.
О боже, как тяжёл могильный каммент,
Пожалуй, тяжелее в мире нет.


на лезвии

То ли блики, то ли облики,
То ли просто ранний час.
Проплывающее облако
Проплывает мимо нас.

Детвора бросает ножики
В шелестящую траву.
Поддержи меня немножечко
Этим утром на плаву.

Это облако над вишнями
Разрезает апейрон,
Словно сердце у Всевышнего
Серебристое перо.

Это мы на свете крошечном —
Гулливеровском вполне…
Я соврал тебе, хорошая,
Что на свете смерти нет.

Это радуга, не лестница…
Не умрём? Увы, умрём.
Хорошо с тобой на лезвии,
Остром лезвии вдвоём.


собака

Во дворе трава, на траве собака.
День застрял в себе, как обрывок песни.
И собака думает: человекуоднако
ивполнебесприютноивнутрисебятесно.

На траве дрова шелестят листвою.
Расстелить кровать, удалить аккаунт.
А собака думает: почемуонневоет?
можетучеловекапокрупнейтараканы?

Во дворе июнь и фонарь-калека,
И сирень цветёт над прогнившим баком.
И собака думает: заведучеловека
покаоннезавёлсебедругуюсобаку.


антитабачное

по земле гуляют ябеды
и стучат ментам про то
что по небу люди в яблоках
ходят в кожаных пальто

что в далёких словно англия
эмпирейских городах
папиросы курят ангелы
в летних парках и садах

пишут в почту шойгу с путиным
раз примерно в два часа
что сгорят от искры спутники
и шатурские леса

что пора бы этих отроков
в зарешётчатый кильдым
а по небу мчатся облаки —
папиросный лёгкий дым


яблоко и облако

В домах, в больницах и на лавочках
Назло родным и докторам
Перегорают в людях лампочки,
Сжигая скрученный вольфрам.

Возможно, скачет напряжение,
Возможно, провод коротит.
Закон энергосбережения
Вполне реально обратить.

Перегорает в людях нежное,
И в доме гаснут этажи.
А к небу тянутся подснежники,
И в детской яблоко лежит.

Как будто лучше там, на облаке,
Болтать ногами над землёй,
Стянув адамовое яблоко
Тугой вольфрамовой петлёй.


гризли

Долго умирал Чингачгук: хороший индеец...

А. Кабанов


В кружевном белье из глухих факторий,
Неприступный, словно Стефан Баторий,
Под тотемноравным кустом банана
Восседает сын Кастанедхуана.

Он обут в кирзовые мокасины.
Голова его из сырой резины.
В ней вигвам, где скво замесила тесто
И ушла курить за пределы текста.

В огороде вьёт вензеля горошек,
Под дождём не счесть ожиревших кошек.
Из забытой Господом книжной лавки
Дядя Хэм бросает в него томагавки.

Каждый третий день заражён коклюшем.
Каждый заяц в поле раскос и плюшев.
На заборе скальпы, и остров Нанья
Омывает тёплый поток сознанья.

Если есть ружьё фирмы «вита нова»,
Значит, эта жизнь повторится снова,
Потечёт с утра из межзвёздной ниши,
Как предрёк ему бесноватый Ницше.

Он берёт колчан и садится в лодку.
Смерть его сильней, чем бутылка водки.
И рассвет встаёт, спутав след и мысли,
В голубых снегах, словно мёртвый гризли.


судьбы китайские красители...

судьбы китайские красители
и дорогие омыватели
вот этот провод воскресительный
вот этот провод убивательный

и так от либеро до литеры
в большую жизнь под ветхим парусом
пока в танцполах небожители
собак учили вальсам штрауса

и каждый май взрывался спермою
от колыбели до дивана
и мертвецы из сорок первого
на кухне жгли фортепиано

и в тёмных парках пили олово
давясь глаголами и ятями
и лихорадкою эболовой
болели школьные приятели

и зуд от пушкина и ленина
лечился водкою и но-шпой
и смерть глядела с вожделением
на мой пиджак почти не ношенный


книга жизни

до рожденья прописанный в дом,
где уазик ржавел за окном.
где в подъезде сгущался туман
и соседка сходила с ума.

где калечили жён не со зла,
где в саду забивали козла,
где сосед запасался винцом
в «трех ступеньках» с высоким крыльцом.

где собаке, затеявшей выть,
половицы скрипели «увы»
и с работы пришедшая мать
мертвецу расстилала кровать.

я учился взрослеть без отца,
и читать книгу жизни с конца,
и дудеть в жестяную дуду:
«смерть, не бойся, я скоро приду».



заячье

Андрею Чемоданову

качается постельная трава
я маленький мне вечность или два
и мамины заботливые пальцы
и маленькие пляшущие зайцы

я маленький ещё и в этом суть
я заяц заблудившийся в лесу
и надо мной как башенные краны
скрипящие дерутся великаны

я маленький и скоро я усну
зацепленный за лунную блесну
и лисий долгожданный вельзевул
нырнёт за мной в звенящую траву


Это вам запомнится легко

В золотой рабочий томный полдень,
Сдобренный кленовым вязким жиром,
Выпивали ангелы над полем,
Открывая пробки по ранжиру.

Слепли звёзды, в поле жухли травы,
Багровели бритые затылки.
И дымил внизу колхозный трактор,
Подожжённый брошенной бутылкой.

Поминая светлую субботу,
Заедали сливами и хлебом,
И ушли обратно на работу,
Как матрас сворачивая небо.

В белоснежных робах спрятав жала,
Между звёзд прошли, как корабли.
Вот и всё. А всё-таки мне жаль их —
Птиц, не снизошедших до земли.


сmyk

В двух картриджах циан и киноварь,
а в третьем — недокуренный словарь
и Нобелем открытый христарадий,
и сладкие остатки хрестоматий.

В четвёртом априори темнота,
кротовины без признаков крота
и чёрная охрипшая пластинка
с бороздками подмёрзшего суглинка.

В четвёртом западает кнопка Shit,
и музыка столетие шуршит.
Крадётся за гармоникой гобой
меж первой и последней мировой.

И снова у капустницы во сне
бипланы опускаются на снег
и тянутся к пилотам анемоны
с могилы неизвестного Кадмона.

Давай с тобой отключим синий зуб —
иначе нас найдут и разгрызут.
Проткнут иглой на лопасти винила
и выльют, словно старые чернила.

И в небе засверкает цианид —
пора гасить сигнальные огни,
И Бог, очнувшись, тронет за плечо,
как будто там за миром есть ещё.


алло

Алло тебе, любимая, алло.
На две страницы снега намело.
И буквы над замёрзшими кустами
с воронами меняются местами.

Несу слова. А что еще нести?
Ты девочка, игрушка, травести,
озябший ангел над церковной крышей.
Мы поживём и, может быть, попишем.

Как вертится метельная праща!
Бог щурится, но снег не запреща…
Алло, родная, цигель ай люлю.
Мне кажется, что ты меня люблю.


брат

Ледниковый период сковал календарь.
Кроманьонец, где брат твой из Неандерталь?
Я принёс ему доски и гвозди
и берцовые чёрные кости.

Пусть пробьёт свой геном и внесёт его в гост,
узнавая на ощупь страну и погост,
где лежат его снежные дети
и жена — волоокая йети.

Дабы, выйдя из грота за белой рекой
с ледяной карамелькой за рваной щекой,
он узрел незнакомые веси
и Россию, и хохланд в ЕэСе.

Мы живём на руинах своих городов.
Наши юноши лепят из глины жидов.
Наши дочери — готы и панки.
Наши женщины — палки-копалки.

Далёко мы ушли от зелёных низин.
Значит, самое время хлебнуть керосин,
чтоб хватило вернуться обратно —
помянуть неразумного брата.


сто лет одинокости

И, когда они отыскали брод,
поснимали шкуры с речных бобров,
растеряли буквы (всяк был рассеян)
и назвали землю свою Рассея.

Подвели под стройку подъемый кран,
отыскали кости, some shit, уран,
заплели девицам язык и косы
и голодных псов запустили в космос.

А потом пролился небесный ковш
на людей, окурки, чумную вошь.
Началась зима, и в седьмом колене
из костра поднялся бессмертный Кенни.

Чтоб приятней было курить бамбук,
он открыл им числа и девять букв.
И на самой древней из наковален
вдруг явилась надпись «ризонт авален».

Жизнь всегда стреляет на первый звук,
даже если лайкаешь ей в facebook.
Потому познали они металлы
и почивший в бозе язык метафор.

И когда последний ушёл в леса,
Бог успел прочесть у него в глазах
три стиха на идиш и строчку сбоку:
«одинокость — то, что зовётся Богом».


лошадка

шатко валко шатко шатко
домино кино вино
что-то смерть моя лошадка
расплескалась подо мной

гребешком разгладить космы
не желает хоть убей
и летит куда-то в космос
по причудливой дуге
Tags: стихи, стихотворения
Subscribe

  • что-то типа годового отчёта

    голубок Саше (Чену Киму) Туда, где малый голубок часами майскими, подставив солнцу медный бок, без ветра мается и между облак рыбаки, как…

  • август

    Всё, что было тобой: и куст жёлтых ягод, и кислый вкус ранних яблок, кленовый ладан — забывает тебя — и ладно. Значит, снова ты вытек весь сквозь…

  • дом весной

    Пока, на шомпол солнечный нанизаны, пищат кадриль цыплёнки табака, мой дом, под ребра сдавленный карнизами, из окон выдыхает облака. Обычный дом, с…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

  • что-то типа годового отчёта

    голубок Саше (Чену Киму) Туда, где малый голубок часами майскими, подставив солнцу медный бок, без ветра мается и между облак рыбаки, как…

  • август

    Всё, что было тобой: и куст жёлтых ягод, и кислый вкус ранних яблок, кленовый ладан — забывает тебя — и ладно. Значит, снова ты вытек весь сквозь…

  • дом весной

    Пока, на шомпол солнечный нанизаны, пищат кадриль цыплёнки табака, мой дом, под ребра сдавленный карнизами, из окон выдыхает облака. Обычный дом, с…